И зеленый мундир жестом калеки, пустым расшитым рукавом указал злосчастному скульптору на свидетельства его славы, развешанные по стенам алькова.
Затем, словно изощряясь во всевозможных позах, чтобы больнее истерзать свою жертву, жестокосердый мундир приблизился к камину и с таинственным видом, по-стариковски подавшись вперед в своем кресле, заговорил со скульптором фамильярно, словно с добрым приятелем:
- Послушай-ка, дружище! Тебя как будто огорчает все, что я тебе рассказываю. Но должен же ты наконец узнать то, что известно всем! А кто тебе это откроет, если не твой мундир? Посуди сам: что ты имел, когда женился? Ровным сетом ничего. Что жена принесла тебе в приданое? Ни гроша! Как же ты объяснишь, что у тебя теперь кругленькое состояние? Ты опять скажешь мне, что много работал. Но, несчастный, даже трудясь день и ночь, при всех тех милостях, всех тех правительственных заказах, в которых у тебя, разумеется, не было недостатка со времени твоей женитьбы, ты никогда не зарабатывал больше пятнадцати тысяч франков в год. Неужели ты воображаешь, что этого было достаточно для такого дома, как ваш? Подумай, ведь красавица госпожа Гильярден всегда считалась образцом светской женщины, всегда вращалась в тех кругах, где сорят деньгами... Я знаю, что, корпя с утра до ночи в своей мастерской, ты никогда не задумывался над этим. Ты ограничивался тем, что говорил своим друзьям: "Моя жена -- изумительная женщина: она необычайно умело ведет наши дела; из моих заработков, при нашем широком образе жизни, она еще умудряется выкраивать сбережения".