Батюшка сидел у окна комнаты, которую назначил для себя и из которой был вид на озеро. Вид этого бедного бассейна, который сиял как зеркало в своих зеленых рамках, возбудил в душе сэра Эдварда все старые воспоминания и сожаления, но, услышав, что Том вошел, он, как бы стыдясь, что его застали в задумчивости и со слезами на глазах, тряхнул головою и кашлянул: это он обыкновенно делал, когда преодолевал свои мысли и, так сказать, приказывал им принять другое направление. Том тотчас понял, какие чувства волнуют грудь его командира; но сэр Эдвард обратился к нему и, приняв веселый вид, которому старый моряк, впрочем, не верил, сказал:
— Ну что, Том, видно, кампания была недурна? Ты, кажется, набрал пленных?
— Надобно сказать, ваше превосходительство, что земля, которую я обозревал, прекрасно населена, и вам во всю жизнь будет что пить за будущую славу Англии.
Сэр Эдвард машинально протянул к нему руку, проглотил без всякого внимания стакан бордоского вина, которое не стыдно было бы подать королю Георгу, просвистал какую-то песню; потом вдруг встал, обошел всю комнату, поглядывая на картины, которыми она была украшена, и, ничего не видя, снова подошел к окну.
— Впрочем, Том, я думаю, что нам здесь будет так хорошо, как только может быть на сухом пути.
— Не знаю, как вы, ваше превосходительство, — сказал Том, стараясь утешить командира своей преданностью судьбе, — а я через неделю, думаю, совсем забуду о нашей «Юноне».