- Но, Джон, чего же и ждать, если ты будешь есть пирожные в постели?

- Только одно, мама. От него музыка стала гораздо лучше. Я ждал тебя, я уж думал, сейчас завтра.

- Милый ты мой, сейчас только одиннадцать часов. Маленький Джон помолчал, потерся носом о ее шею.

- Мама, папа у тебя в комнате?

- Сегодня нет.

- Можно к тебе?

- Если хочешь, мой хороший.

Придя наконец в себя, маленький Джон отодвинулся.

- Ты сейчас совсем другая, мама; гораздо моложе.

- Это мои волосы, милый.

Маленький Джон взял их в руки, они были густые, темно-золотые, с серебряными нитями.

- Я люблю их, - сказал он, - я тебя больше всего люблю вот такую.

Схватив мать за руку, Джон потащил ее к двери. Он закрыл за собой дверь со вздохом облегчения.

- Ты с какой стороны ляжешь, мама?

- С левой.

- Ну, хорошо.

Не теряя времени, чтобы она не успела передумать, маленький Джон залез в постель, которая показалась ему гораздо мягче, чем его собственная. Он опять глубоко вздохнул, зарылся головой в подушку и лежал, разглядывая битву колесниц и мечей и пик, которая всегда происходила на одеялах, там, где на свет были видны волоски.

- По-настоящему ведь ничего не было, правда? - сказал он.

Не отходя от зеркала, мать ответила:

- Только луна и твое разгоряченное воображение. Нельзя так волноваться, Джон!

Но маленький Джон, все еще не владея своими нервами, ответил хвастливо:

- Я и не испугался, по правде-то.

И он все лежал, разглядывая колесницы и пики. Время тянулось.

- Ой, мамочка, поскорей!

- Милый, надо же мне заплести косы.

- Сегодня не надо. Завтра ведь опять придется расплетать. Мне спать хочется, а если ты не придешь, расхочется.

Мать стояла перед трехстворчатым зеркалом, вся белая, и он видел ее с трех сторон; шея была повернута, волосы блестели в свете лампы, темные глаза улыбались. Все это было ни к чему, и он сказал: