- А затем?

- Затем Лора понемногу успокоилась. Она вновь слегка пошевелилась, попытавшись высвободить занемевшие руки, но без надежды на успех, словно желая просто удостовериться, что это невозможно, пробормотала что-то невнятное, и голова ее внезапно запрокинулась набок; потом она начала стонать, но глуше, чем раньше; и это было уже не от страха, во всяком случае, не только от страха. Светлые волосы, пряди которых все еще отсвечивали в полном мраке, словно насыщенные фосфоресцирующим блеском, сползли на другую сторону и, затопив невидимое лицо, стали перекатываться по подушке справа налево в убыстряющемся ритме, пока само тело не забилось в продолжительных конвульсиях.

Когда она затихла, будто умерла, я разжал руки, быстро разделся и вновь скользнул к ней. Кожа ее была теплой и нежной, члены - вялыми и податливыми; она походила теперь на мягкую и дряблую тряпичную куклу.

Ко мне вернулось ощущение невыносимой усталости, уже испытанное мгновением раньше, когда я поднимался по лестнице. Лора сразу же уснула в моих объятиях.

- Отчего она такая нервная? Вы же понимаете, что это несет в себе дополнительную, лишнюю угрозу.

- Нет, - говорю я, - нельзя сказать, чтобы она была ненормально нервной... Все-таки она еще очень молода... Но она выдержит. К тому же, это тяжелое время для всех нас.

Тут я рассказываю ему о субъекте в черном плаще, который стоит на посту напротив моей двери. Он спрашивает, уверен ли я, что этот человек следит именно за моими передвижениями. Я отвечаю, что нет: у меня не создалось впечатления, будто речь идет именно обо мне. Тогда он спрашивает, помолчав, за кем еще могут наблюдать в этом квартале.