- Однако же, сударь, - промолвил судья внушительным тоном, - как могли вы покинуть отца и мать?

- Дело в том, что я не помню ни отца, ни матери, - ответил чужеземец.

Все общество умилилось, и все повторили!

- Ни отца, ни матери!

- Мы ему заменим родителей, - сказала хозяйка дома своему брату, приору. - До чего мил этот гурон!

Простодушный поблагодарил ее с благородной и горделивой сердечностью, но дал понять, что ни в чем не нуждается.

- Я замечаю, господин Простодушный, - сказал достопочтенный судья, что по-французски вы говорите лучше, чем подобает гурону.

- Один француз, - ответил тот, - которого в годы моей ранней юности мы захватили в Гуронии и к которому я проникся большой приязнью, обучил меня своему языку: я усваиваю очень быстро то, что хочу усвоить. Приехав в Плимут, я встретил там одного из ваших французских изгнанников, которых вы, не знаю почему, называете "гугенотами"; он несколько усовершенствовал мои познания в вашем языке. Как только я научился объясняться вразумительно, я направился в вашу страну, потому что французы мне нравятся, когда не задают слишком много вопросов.

Невзирая на это тонкое предостережение, аббат де Сент-Ив спросил его, какой из трех языков сзн предпочитает: гуронский, английский или французский.

- Разумеется, гуронский, - ответил Простодушный.

- Возможно ли! - воскликнула м-ль де Керкабон. - А мне всегда казалось, что нет языка прекраснее, чем французский, если не считать нижнебретонского.

Тут все наперебой стали спрашивать Простодушного, как сказать по-гуронски "табак", и он ответил:

"тайя"; как сказать "есть", и он ответил: "эссентен".