Теперь все изменилось. Бумажная волокита, телефонные звонки, процедурные вопросы и сферы полномочий - от всего этого у него пухла голова. А душа была добрая, преданная. И вот сейчас, неожиданно оказавшись изгоем, он ужасно страдал и время от времени даже останавливался, чтобы успокоиться. Но стоило ему остановиться, как река, и краны, и ветер, гонявший мусор, которого на портовых улочках всегда хватало, и каменные дома, и очертания нависавших из темноты огромных контейнеров - все это наполняло его такой безысходностью, что он тут же шел дальше.

Наконец ноги снова завели его в бар. Там сидели моряки, но все англичане - они его едва знали. Тонман сидел и пил в одиночестве, когда к нему подошел незнакомец.

- Вы профсоюзный деятель, - сказал он. С трудом отвлекшись от своих мыслей, Тонман ответил утвердительно. - Я вас вроде уже видел. Вы Маллиган?

Тонман ответил отрицательно.

- Знаете его?

Тонман спросил незнакомца, кто он такой.

- Репортер. Мне нужен материал. Эта забастовка...

Тонман перебил его и спросил, не он ли случаем дал материал в газету, где впервые было напечатано, что забастовка неофициальная.

- Именно я, - сказал репортер с вполне понятной гордостью. - Сейчас хочу дать продолжение.

Тонман по характеру был человек обстоятельный. Он спокойно допил пиво, отодвинул кружку в сторону. Звук удара заставил моряков замолчать. Они с любопытством поглядели на растянувшегося на полу репортера, потом с почтением - на здоровенного мужчину, который умел так ловко и без шума делать такие дела. Бармен позвал двух своих помощников, и они вытащили поверженного репортера на улицу.

- Он вас оскорбил? - поинтересовался бармен, протирая стакан.

Но Тонман не был настроен болтать попусту.