Говаривали, что много лет спустя, когда подобные признания никому уже не могли причинить вреда, лорд Тревеньон признался, что любовь адмирала к юной принцессе была искренней и глубокой и коренилась отнюдь не в честолюбивых помыслах. Однажды в Хатфилде он застал ее в объятиях адмирала, из чего вполне разумно заключил, что принцесса была неравнодушна к адмиралу. Но тогда, в регентском совете, молодой Тревеньон не припомнил ничего, что могло бы повредить его другу. Он не только упрямо отрицал, что ему известно – прямо или косвенно – об участии Сеймора в каком-либо заговоре, а напротив, из его многочисленных заявлений следовало, что обвинение в государственной измене, предъявленное адмиралу, не имеет под собой никаких оснований. Его стойкость не раз приводила членов совета в ярость. Для Тревеньона было откровением, как далеко может завести людей злоба. На одном из допросов сам регент, сорвавшись, предупредил Тревеньона, что его собственная голова не так уж прочно держится у него на плечах, что нахальными речами и поведением он может укоротить себя на голову. Злоба, которую питали зависть и страх, превратили этих людей, почитаемых им за самых благородных людей Англии, в низких, презренных и жалких.

Ослепленные злобой, они отправили Тревеньона в Тауэр и держали его там до дня казни Сеймора. И в ненастное мартовское утро ему оказали милость, о которой Тревеньон не смел и просить, – его провели в камеру, где сидел осужденный на смерть друг, и позволили попрощаться с ним без свидетелей.

Тревеньону был двадцать один год – в этом возрасте юноша исполнен радости жизни, ему претит сама мысль о смерти, и человек, которому предстоит взойти на эшафот, вызывает у него ужас. Ему была непонятна сдержанность адмирала: ведь и он еще молод.