-- Я держу это кафе. Я здесь живу.

Она смотрела на мертвых птиц у себя под ногами.

Он не знал, что это -- слезы или капли воды стекают по ее щекам. Она продолжала смотреть на птиц в песке.

-- Все же объяснение должно быть. Всегда есть какое-то объяснение.

Она перевела взгляд на дюну, где в песке спали скелет, размалеванный дикарь и негр в парике и фраке.

-- Карнавал,-- сказал он.

-- Я знаю.

-- Где вы оставили свои туфли? Она опустила глаза.

-- Уже не помню... Не хочу об этом думать... Зачем вы меня спасли?

-- Так принято. Идемте!

Он оставил ее ненадолго на террасе, быстро вернулся с чашкой горячего кофе и коньяком. Она села напротив, изучая его лицо с напряженным вниманием, задерживая взгляд на каждой черточке. Он улыбнулся ей и сказал:

-- Все же объяснение должно быть.

-- Не надо было мешать мне,-- сказала она.

Она заплакала. Он тронул ее за плечо, скорее чтобы подбодрить себя, нежели помочь ей.

-- Все уладится, вот увидите.

-- Мне иногда бывает так тошно. Так тошно. Я не хочу так жить дальше...

-- Вам не холодно? Вы не хотите переодеться?

-- Нет, спасибо.

Океан начинал шуметь: прилива не было, однако прибой становился к этому часу все настойчивее. Она подняла глаза: -- Вы живете один? -- Один.

-- Мне можно здесь остаться? -- Оставайтесь сколько хотите. -- Я больше не могу. Я не знаю, что мне делать... Она рыдала. Именно в этот момент его вновь охватила неодолимая, как он ее называл, глупость, и хотя в голове у него была полная ясность на этот счет, хотя он привык видеть, как все всегда крошится у него в руках, факт оставался фактом, и ничего не попишешь: было в нем нечто, что не желало сдавать позиции и упорно продолжало цепляться за любую соломинку надежды. Втайне он верил в возможность счастья, сокрытого в глубинах жизни: оно придет, все озарив своим светом,-- и не когда-нибудь, а именно в час наступления сумерек.