Румяны и свежи, как яблочко душисто-золотое, Они сняли с себя прозрачно-кружевное Стеснявшее белье, слегка струящее амброй. Вот вьется юная пред старшею сестрой, А та целует грудь ее и тело молодое. Затем к бедру припав и возбуждаясь боле, Безумней становясь, устами поневоле Припала в тень под светлое руно, Касанью пальчиков в такт вальса отдаваясь, В движенье трепетном слились они в одно. Алела юная, невинно улыбаясь.

Закончив, любезно спрашиваю:

— Что вы теперь скажете?

Короткая пауза. Потом голос, звенящий, как удар шпаги:

— Немного. Я вижу, вы исключительный негодяй.

— Повесить трубку?

— Нет, к чему же! Я не избегаю опасности, иду прямо на нее. Делайте свое дело до конца. Итак, это шантаж. Ну, и что же вы требуете от меня?

— Внимания.

Я помолчал, снова давая ей время успокоиться и собраться с мыслями. Потом призвал на помощь всю свою силу воли, весь актерский дар и заговорил негромко, мягко, с ласковой убедительностью:

— Я все понимаю: вашу враждебную настороженность и неловкость этого разговора, и мое положение человека, напрашивающегося в друзья. Но поймите же, и вы меня. Мною движут две причины. Первая — это глубокое уважение к вам, симпатия и, главное, понимание. Существуют вещи, о которых порядочные люди не говорят… или говорят намеками. Но ее нужно понимать, эту недоговоренность, вызванную деликатной бережливостью чужой души. И своей, быть может. Вы поняли меня грубо и плоско, очень односторонне, только в отношении себя. Но я говорил не только о вас, вспомните-ка получше. Напомню мои слова: "Открываю книгу и начинаю читать кое-что, касающееся нас обоих — и вы поймете меня глубже". Так неужели же "шантаж" — это все, что вы сумели понять? Стыдитесь!

После долгой паузы дрогнувшим голосом она спросила: