— А как не. Ладная молитва.
— Ну, только никому чтоб, а то не поможет. Шепчи за мною: «Шла матушка Марья»…
— «Шла матушка Марья», — повторяет Обрубок и трогает Кузьку за руку: — Слышь, как же это: божья матерь, а Марья!
— А тебе что за дело?
— Да ведь Марья-это баба какая-то, а тут молитва.
Кузька щелкает Обрубка по лбу:
— У тебя тут что, мякина?
— Не мякина, а нету в молитвах про Марью. Да чего ты сердишься? Я к тому, чтоб молитва пользительнее была. Ну, «Шла матушка Марья…»
— «…Шла и приустала, легла и приуснула…»
VI
От тоски проигравшийся Кузька придумал злую забаву: добыл лист бумаги и, собрав арестантов, полушопотом объявляет им:
— Ну, ребята, начинаем любовь крутить, но тес, а то…
— С кем крутить-то?
— С Сенькой.
Сенька, трусливый вор, выдал кого-то, сидит в одиночке и не выходит на прогулки.
Кузька карандашом пишет ему от имени арестантки Насти записку. Узколоб глядит ему под руку и с усмешкой читает:
— «Сеня, ягодка, увидала тебя у окошка и без плачу писать мне нельзя. Так прямо слеза и заливает…»
Ловко…
— Не мешай.
В конце записки Лотошник рисует пронзенное стрелой, похожее на репу, сердце. Под сердцем Кузька старательно пишет:
«Сене от мово сердечка», —
под хохот камеры читает записку, сворачивает ее, перевязывает ниткой и через волчок отдает арестанту-уборщику:
— Передай, да смотри мне…
И опять в камере скучно, тоскливо. Лишь после обеда от двери раздается:
— Кузька! — и из волчка на пол падает сверточек.
В сверточке записка Сеньки и пучок его русых, перевязанных суровой ниткой, волос.
— Ну, тише…
Кузька, подражая дьякону, выпрямляется и начинает: