Едва психиатресса начала вынуждать второго своего любовника, оксфордского старшекурсника, присоединиться и надерзить этим возмутительным иностранцам за то, что продали нам билеты, а потом поселили тут под открытым небом в этом, по уместному выражению американских археологов, Крымском Полевом Госпитале, как капитан судна вместе со своим пассажирским помощником пробрались сквозь суматоху тыкавших в нас пальцами мексиканских ротарианцев и объявились прямо среди нас, яростно размахивая руками. Либерал-парламентарий вытаращился на них. Что говорит этот Главарь Пиратов? Кто-нибудь понимает это ничтожество? Он говорит, что вы должны одеться, выручил его я. Он говорит, что вы - вызов нравственности и оскорбление пристойности. Ах вот как, неужели? промолвила психиатресса. Джеральд, дорогуша! Долой трусы. Затем она с подсказками Джеральда-дорогуши и либерала-парламентария задвинула речугу на греческом, состоявшую, как мы понимающе перекинулись взглядами, из лоскутьев гомеровских фраз, более-менее сохранявших синтаксическое единство в устах психиатрессы, однако со стороны ее хора остававшихся декларативными - так, что ее что за самонадеянная ненавистность пересекла барьер твоих зубов дополнялась Джеральдом-дорогушей: когда сия розовоперстая заря лучи свои пролила равно на смертных и бессмертных.

* * *

Когда Сора покинул меня из-за своей болезни, я ощутил и его печаль, и свою, и написал: Пусть роса смоет слова на моей шляпе, Два Паломника, Путешествующих Вместе. Когда я остановился в храме Дзэнсё, мне передали стихотворение Сора, которое он здесь для меня оставил: Всю ночь я слышал осенний ветер в горах над алтарем. Я тоже прислушивался к ветру в ту ночь, печалуясь о своем спутнике. На следующее утро я посетил службы, отсидел трапезу со священниками и уже уходил, когда за мною побежал молодой монах с тушечницей, кистью и бумагой, умоляя сочинить ему стихотворение. Я написал так: За доброту вашу мне следовало бы вымести все листья ивы из сада.