От этих слов, означавших, что Табита не так уж любила отца, к горю девочки приметалось раскаяние, и рыдания, поднявшись из каких-то таинственных глубин, прорвались из-за тонких ребрышек с такой силой, что слезы горохом посыпались с ее подбородка, а коса запрыгала по спине, и даже платью досталось, так что, несмотря на новый траурный наряд и новую шляпу, она казалась сейчас не просто несчастным ребенком с бледными щеками и красным носом, но к тому же ребенком неопрятным и неухоженным. Из жалости к Гарри она пыталась сдержаться, но это ей не удавалось, пока сам Гарри, усевшись в каретку, чтобы ехать домой, не взял ее на колени и не стал ей внушать, что отец их переселился в лучший мир и что христианам должно скорбеть не об умерших, а только о собственной утрате. И от этих слов, не столько от смысла их, сколько от того, что их произносил Гарри и что они будили целый рой религиозных ощущений, ей и вправду стало немного легче.

2

Табита, хоть и воевала с Гарри почти непрерывно, любила его, потому что знала, какой он хороший. Она уважала его за честность - никогда он не пытался купить ее расположение, никогда не поддавался на ее слезы. И она со своей стороны изо всех сил старалась не плакать, когда он ее бранил, и, будучи горда и самолюбива, как большинство детей, во избежание дальнейших выговоров заставляла себя на некоторое время отнестись к ученью посерьезнее.

Что до ее религиозного воспитания, то хотя домашние проповеди старшего брата только выводили ее из себя, но такие слова, как любовь к ближнему, истина, доброта, Иисус, всегда находили в ней отклик, так что даже скучноватое, из недели в неделю одинаковое воскресное богослужение будоражило ее совесть и порождало решение отныне вести праведную жизнь.