Считаете ли вы возможным, чтобы ребенок мог воспламениться такой любовью и эта любовь неугасаемым пламенем могла охватить все ее существо? Я считаю эту любовь за сатанинское наваждение, и страх перед адом охватывает меня часто, когда я вижу, как Амалия тоскует и томится по Карлу, которого всякая добродетель, всякая девическая невинность должна бы сурово осудить. Хотите знать теперь обо мне самом? Ну так знайте, что я точно такою же безумной любовью, какой Амалия любит моего преступного брата, люблю ее, с тех пор как едва достиг юношеского возраста, с двенадцати лет. Возмужав, отвергнутый ею, я думал, предаваясь всяким радостям жизни, победить мою страсть, которая могла довести меня до гибели. Я объехал всю Францию, Италию; но образ Амалии нисколько не померкнул, но, напротив, сиял в моей душе с тою же силой. Смертельный яд пожирал мое сердце. Нигде не находил я покоя и утешения. Как ночная птица описывает все более и более тесные круги вокруг пламени и наконец находит себе смерть в нем, так и я, уйдя с твердым решением никогда более не видеть Амалии, приближался к ней все ближе и ближе, пока не вернулся в замок, как будто повинуясь призыву отца. Мой отец видит мои мучения, презирает недостойную страсть Амалии, надеется, что ее помутившийся рассудок прояснится... Напрасные мечты! А между тем я, считая сам свое поведение безумным, не могу удалиться от той, которая, живя в моем сердце, разрушает мою жизнь. И никогда еще при этой невыразимой муке не восставала с такой ясностью мысль о наваждении ада, как в то полное ужаса мгновение, когда вы напомнили мне ужасные сцены трагедии Шиллера и я затем встретил Амалию, не в ее комнате, где я думал найти ее, а в уединенном павильоне. Во мне возгорелся весь пыл моей любви вместе с диким гневом отчаяния. Но это прошло; я вырвусь отсюда... Теперь всюду говорят о предстоящей войне, и я отправлюсь на войну...

- Что ты скажешь обо всем этом? - сказал Виллибальд, когда друзья остались одни.