Монктон наблюдал за ним - не слушал, а именно наблюдал, посасывая трубку.

- Ого, Джордж, - сказал он. - Да ты у нас прямо поэт.

Там был один подонок из Вест-Индии, забыл, как его звали. Он сказал:

- Это что, игрушки. Послушали бы вы, как на португальском корабле помощник капитана обкладывает братишек-матросов.

- Монктон не про ругань говорил, - сказал боцман. - Сквернословить всякий умеет. - Он повернулся к Джорджу. - Кому не хочется снова стать невинным! Известное дело, оценишь, когда потеряешь. - Потом он, сам того не зная, очень удачно, хоть и непечатно, перефразировал байроновскую строфу о мальчике, мечтавшем поцеловать весь женский род в одни уста{*}. - А на какой случай ты его припасаешь? Тебе-то что перепадет, когда он согрешит?

Джордж выругался, переводя с одного на другого озадаченный и обиженный взгляд.

- Может, Джордж в это время будет его за ручку держать, - сказал Монктон. Он достал из кармана спички. - А взять, к примеру, брюссельскую капусту...

- Попроси капитана, чтоб, когда мы придем в Неаполь, он его в карантин посадил, - сказал боцман.

Джордж выругался.

- Так вот, взять, к примеру, брюссельскую капусту, - сказал Монктон.

III

В этот вечер нам никак не удавалось ни разгуляться по-настоящему, ни где-нибудь прочно обосноваться. Мы - Монктон, две женщины и я - побывали еще в четырех кафе, в точности похожих друг на друга и на то, где мы оставили Джорджа и Карла: та же публика, та же музыка, те же слабые, подкрашенные напитки. Женщины - наши, но чужие, напряженные, покорные - сопровождали нас, непрерывно, терпеливо, без слов напоминая, что пора заняться любовью. Я, в конце концов, ушел и возвратился на корабль. Джорджа и Карла на борту не было.

Не было их и на другое утро, хотя Монктон и боцман вернулись; кок и стюард чертыхались на камбузе: видно, кок сам собирался провести день на берегу, а так он оказался привязан к судну.