Никак не могу согласиться с тем учителем греческого языка, который, желая познакомить своих учеников с "Илиадой", предлагает им представить себе вражду между юношами двух соседних кастильских деревень из-за местной красавицы. Напротив, когда речь идет о "Madame Bovary", на мой взгляд, вполне уместно обратить наше внимание на какую-нибудь провинциалку, изменяющую своему мужу. Романист достигает цели, конкретно представляя нам то, что мы уже знаем абстрактно[*"Ма pauvre Bovary sans dout souffre et pleure dans vingt village de France a la fois, a cette heure meme" (Flaubert. Correspondance, 2, 284)[11]]. Закрыв книгу, читатель скажет: "Да, все одно к одному - и ветреные провинциалки, и земледельческие съезды". Подобное восприятие свидетельствует о том, что романист справился со своей задачей. Однако по прочтении "Илиады" нам не придет в голову поздравить Гомера с тем, что Ахиллес - подлинный Ахиллес, а прекрасная Елена - вылитая Елена. Фигуры эпоса - не типичные представители, а существа единственные в своем роде. Был только один Ахиллес и только одна Елена. Была только одна война на брегах Скамандра[12]. Если бы в легкомысленной жене Менелая мы признали обыкновенную молодую женщину, к которой чужестранцы воспылали любовью, Гомер не был бы Гомером. В отличие от Гиберти или Флобера автор "Илиады" не был свободен в выборе и показал именно того Ахиллеса и именно ту Елену, которые, по счастью, ничем не похожи на людей, встречаемых повсеместно.

Во-первых, в эпосе мы видим первую попытку вымыслить уникальные существа, имеющие "героическую" природу,- эту задачу взяла на себя многовековая народная фантазия. Во-вторых, эпос - воссоздание, воскрешение этих существ в нашем сознании, и эту, вторую задачу взял на себя рапсод.