Я пошел домой через город с тяжелым свертком мяса под мышкой. Гран-Виа обстреливали, и я зашел переждать к Чикоте. Там было людно и шумно, и я присел за маленький столик в углу, у заложенного мешками окна, мясо положил рядом на скамейку и выпил джина с хинной. Как раз на этой неделе мы обнаружили, что у них еще есть хинная. После начала мятежа ее не выписывали, и цена на нее осталась довоенная. Вечерних газет еще не было, и я купил у старухи газетчицы три листовки разных партий. Они стоили по десять сентаво, и я сказал ей, чтобы она оставила себе сдачу с песеты. Она сказала, что бог меня помилует. Я в этом усомнился и стал читать листовки и пить джин с хинной.

Ко мне подошел старый официант, которого я знал еще по прежним временам, То, что он сказал, меня удивило.

- Нет,- сказал я.- Не верю.

- Да,- настаивал он и махнул головой и подносом в одном и том же направлении.- Только не оборачивайтесь. Он там.

- Не мое это дело,- сказал я ему.

- Да и не мое тоже.

Он ушел, я купил вечерние газеты у только что появившейся другой старухи и стал читать их. Относительно того человека, на которого указывал официант, сомнений не было. Мы оба слишком хорошо его знали. Я мог только подумать: "Ну и глупец. Просто сумасшедший".

Тут подошел один греческий товарищ и подсел за мой столик. Он командовал ротой в Пятнадцатой бригаде и при бомбежке его завалило. Четверо рядом с ним были убиты, его же продержали под наблюдением в госпитале, а теперь посылали в дом отдыха или как это сейчас называется...

- Как дела, Джон? - спросил я.- Угощайтесь.

- А как называется, что вы пьете, мистер Эмундс?

- Джин с хинной.

- Это какая же хинная?

- Индийская. Попробуйте.

- Я много не пью. Но хинная - это хорошо от лихорадки. Я выпью.

- Ну, что говорят врачи о вашем здоровье, Джон?