Он понимал, что рано или поздно Элис захочет выйти замуж, но упорно отгонял от себя эту мысль - замужество дочери казалось ему столь же возмутительным, как то, что ее могут соблазнить. Она была драгоценностью, а драгоценность нужно хранить и лелеять. Да и сама эта проблема для него была скорее эстетического, чем морального свойства. Лишенная невинности, Элис тут же перестанет быть тем сокровищем, которое он рьяно охраняет. Он любил ее не так, как отец любит свое дитя. Скорее можно сказать, Акула с алчностью отстаивал свое право на владение красивой, редкой вещью. Периодически повторялся все тот же вопрос: "Ну, как там у нее, все в порядке?" и так месяц за месяцем... Девственность Элис стала символом ее здоровья, ее целости и сохранности.

Однажды - Элис было уже шестнадцать лет - Акула подошел к жене встревоженный:

- Понимаешь, наверняка - то мы не можем сказать, что у нее все в порядке... одним словом... наверняка мы этого не знаем, покуда доктор ее не поглядел.

Кэтрин ошеломленно вскинула на него взгляд, пытаясь понять, о чем он толкует. А потом впервые в жизни рассердилась.

- Дрянь ты этакая, ишь чего придумал! - крикнула она. - Пошел вон отсюда. И если еще раз такое брякнешь, я... я тебя брошу.

Эта вспышка немного удивила Акулу, но не испугала. Впрочем, с мыслью о медицинском обследовании ему пришлось расстаться и ограничить себя ежемесячными вопросами.

А тем временем богатство, зафиксированное лишь в счетной книге, все возрастало. Каждый вечер, когда жена и дочь ложились спать, доставал он заветную книгу. Сощурив свои блеклые глазки, с хитрым выражением на бледном лице, он обдумывал, куда поместить капитал, и подсчитывал проценты. Его губы медленно шевелились - Акула отдавал распоряжение по телефону, - играть на повышение или на понижение. Непреклонное, но в то же время и печальное выражение появлялось на его лице - он не разрешал продлить закладную хозяевам отличной фермы. "Мне это тоже очень неприятно, - говорил он шепотом. - Но, сами понимаете, дело есть дело".