А в Сент-Поле, где я проводил рождество, я однажды пожертвовал двумя приглашениями на вечеринки с танцами, остался дома и писал рассказ. В тот вечер друзья три раза звонили мне и сообщали, до чего было весело: один местный кутила и выдумщик нарядился верблюдом и вместе с шофером такси, изображавшим заднюю половину верблюда, по ошибке явился в дом, куда его не приглашали. В отчаянии от того, что упустил такое зрелище, я весь следующий день пытался слепить отрывки рассказа в единое целое.

"Господи, до чего же смешно получилось!"

"Где раздобыл шофера такси? Понятия не имею".

"Надо еще знать этого типа, а то и не поймешь, до чего было смешно".

Я вышел из терпения и сказал:

- От вас толку не добьешься. Вот напишу об этом, будет в десять раз смешнее.

И написал - за двадцать два часа непрерывной работы. Причем написал "смешно" - мне ведь уши прожужжали, до чего все вышло смешно. "Спину верблюда" напечатали и до сих пор иногда включают в сборники юмористических рассказов.

К весне я опять успел вымотаться; пришлось дать себе небольшую передышку, и за это время у меня начало складываться новое представление о жизни в Америке. Недоумения 1919 года рассеялись, вряд ли кто сомневался теперь насчет того, что произойдет; Америка затевала самый грандиозный, самый шумный карнавал за всю свою историю, и об этом можно будет писать и писать. В воздухе уже вовсю пахло золотым бумом с его роскошествами, бескрайним разгулом, безнадежными попытками старой Америки спастись с помощью сухого закона. Все сюжеты, которые мне приходили в голову, были так или иначе трагичны: прелестные юные герои моих романов шли ко дну, алмазные горы в моих рассказах взлетали на воздух, мои миллионеры были вроде крестьян Томаса Харди - такие же прекрасные, такие же обреченные. В действительности подобных драм еще не происходило, но я был твердо убежден, что жизнь - не тот беззаботный праздник, каким она представляется поколению, которое шло вслед за моим.