Когда настал момент отправления экспедиции, для Николаса нашлось несколько приличествующих случаю слез. Правда, фактически все слезы были пролиты его кузиной, которая очень больно ударилась коленом о ступеньку экипажа, когда карабкалась в него.

"Как она выла", радостно сказал Николас, когда экспедиция удалилась без малейшего воодушевления, которое по идее делжно бы было ее хорактеризовать.

"Это у нее скоро пройдет", сказала тетушка-самозванка; "сегодня великолепный день для поездки по таки красивым пескам. Как они будут наслаждаться!"

"Бобби не будет наслаждаться, и он совсем не хотел кататься", сказал Николас со зловещим смешком, "у него ботинки жмут. Они слишком тесные."

"Почему он не сказал мне, что они жмут?", довольно резко спросила тетушка.

"Он дважды сказал вам, не вы не слушали. Вы часто не слушаете, когда мы говорим вам важные вещи."

"Ты не пойдешь в крыжовник!", сказала тетушка, меняя тему.

"Почему?", потребовал Николас.

"Потому что ты в немилости", надменно ответила тетушка.

Николас ощущал небезупречность данного объяснения; он знал, что прекрасно способен одновременно быть и в немилости, и в крыжовнике. Для тетушки было очевидно, что он решил пойти в крыжовник "только потому", заметила она про себя, "чио я сказала ему не делать этого".

В крыжовник вели две калитки, через которые можно было войти, и если уж маленький человек вроде Николаса проскользнул туда, он мог эффективно исчезнуть из вида среди маскирующей поросли артишоков, малиновых кустов и фруктовых деревьев. Сегодня у тетушки было множество других дел, но она потратила два часа на пустячные садовые операции среди цветочных клумб и зарослей кустарников, где она могла держать бдительный взгляд на двух дверях, ведущих в запретный рай. Она была женщина с деями и снеимоверной силой концентрации.