Всю дорогу Бобби мечтал о своем собственном крючке, и вот в тридцать девятый день рождения его мольбы были услышаны. Небольшая только вышла накладочка: прислали ему левый крючок, но ведь всякая совака знает, что у Бобби-то не хватает правого кулака.

Что делать - вот проблема; но, недолго думая, он отхватил себе другую руку, и глядите - крючок подошел, как влитой! Кто знает, на будущий год, может и пришлют ему правый крючок, тоже.

(Пьеса)

Четырнадцать долгих лет я жну, когда мой ненаглядный Хэлбат вернется с войны (она и не продозревает, что Хэлбат Зайц возвражается неожиданно, чтобы проверить ее чевственность).

Х.: Вод я и дома, Роузбин, я вернумшись с вой

ны, знаешь ли.

Р.: Ты получил свое жаворонье, Хэлбот?

Х.: Я припер тебе негру, Роузбин, с самой войны,

знаешь ли.

Р.: Для меня, моего собственного негру, для меня,

Хэлбот?

Х.: Я завсегда думал о тебе, Ройспин, что это ты

моя собственная.

Р.: Вот это жизнь! Покажи же мне этого самого

негру с войны, Хэлбаут!

Х.: Нет.

Р.: Что за сранные прихваты у тебя, Хэлфорд,

разве это не я, твоя собственная?

НЕСЧАСТНЫЙ ФРАНК

Франк поглядел на стол, едва отваживаясь глядеть на стол. "Я ненавижу этот стол" - скзал он. - "Старый паршивый стол в моем доме." Затем он поглядел на часы. "Черт бы побрал эти часы в моем доме," - сказал Франк, ведь это, понимаете ли, был его дом. Следующим ему попалось на глаза кресло родимой матери. "И кресло это мне нисколько не нравится," - прогундел он. - "А взгляните только на этот говер, весь дрязный и мыльный. И как мне только следить зазаза всем гнилым барахлом. Хто я такой, собственно, как не раб, приклепанный ко всякой такой дряни. Остается лишь с жабостью смотреть на всех прочих плюдей, весело хахачущих и изливающихся надо мною. Как мне жить дальше? Как? Неужели до самой тверди придется ухаживать за всем этим поганым ветхим домом?" И Франк отправился к своей глухой старухе матери, которая прожевала с ним. "Над чем змеешься, глухая старая калоша?"