И старичок временами говорил по ночам:

-- Отлично, мой мальчик.

Одна, он бывал у нее, была широка в бедрах. От нее пахло молоком. Имя у нее было хорошее, да только он его позабыл. Мимо! По утрам иногда удивленно пели овсянки, но его мать была далеко, а серый худой старичок ничего не говорил. Потому что никто не проходил мимо.

И ноги его, казалось, шагали сами по себе: мимо, мимо.

А утром овсянки уже знали: мимо, мимо.

И телеграфные провода жужжали: мимо, мимо. И старичок ничего больше не говорил: мимо, мимо.

И девушки по вечерам прижимали руки к алчущей коже: мимо, мимо.

И ноги шагали сами по себе: мимо, мимо.

Когда-то у него был брат. И он дружил с ним. Но потом, жужжа, как злое насекомое, по воздуху пролетел кусок металла и угодил в него. И кусок металла, как дождевая капля, шлепнулся о человеческую кожу: и кровь как мак расцвела на снегу. Небо было из ляпис-лазури, но на крик оно не отозвалось. И последний крик, который он прокричал, был не родина. Не мать и не бог. Последний крик был остер и горек, как укус: зря я пропал. Тихое проклятие и опять: зря.

И этот крик замкнул его уста. Навек. Мимо.

А худой серый старичок, его отец, никогда больше не говорил: "Отлично, мой мальчик." Никогда. Все прошло, мимо, мимо.

Город

Перевод Н. Ман

Запоздалый путник шел по рельсам. В свете луны они блестели, как серебро. Но они очень холодные, думал путник, очень холодные. Слева, вдали, сверкнул одинокий огонек, хутор. И собака там была, долаявшаяся до хрипоты. Огонек и собака делали ночь ночью. А после путник опять остался один. Только ветер с долгими заунывными вздохами проносился мимо его ушей. А рельсы были испещрены пятнами: облака наплывали на луну.

Вот идет человек с фонарем. Фонарь, поднятый между двумя лицами, качается.