Хелен, наконец, медленно с усилием открыла глаза и посмотрела на полоски света на потолке.
- Почему ты плачешь, мама?
Трубка на некоторое время замолчала, но затем на другом конце провода снова раздались рыдания, в которых слышались боль, отчаяние и глубокая скорбь.
- Ну, скажи же что-нибудь, мама.
- Я должна навестить могилу папочки. Тебе следует сейчас же приехать ко мне и отвезти меня на папину могилу.
- Мама, - со вздохом произнесла Хелен, - мне сегодня обязательно надо побывать в трех различных местах.
- Неужели это мой ребенок?! - прошептала мадам Решевски. - Моя дочь?! Вы слышите, она отказывается отвезти свою мать на могилу своего отца!
- Завтра, - умоляюще сказала Хелен. - Не могла бы ты отложить поездку на завтра?
- Сегодня! - прогремел над Манхэттенскими Высотами голос мадам Решевски. Это был мощный, полны трагизма голос. Такой голос у неё был в те старые добрые дни, когда она расхаживала по сцене, или в те моменты, когда обнаруживала, что мачеха опять носит драгоценности её бедной покойной мамы. - Проснувшись сегодня утром, я услышала голос. "Иди на могилу Авраама!", сказал мне этот голос, "Немедленно отправляйся на могилу своего супруга!"
- Мамочка, - как можно ласковее сказала Хелен, - папа умер пятнадцать лет тому назад и из-за одного лишнего дня он не рассердится.
- Забудь об этой ничтожной просьбе, - с величественной безнадежностью в голосе произнесла мадам Решевски, - и прости меня за то, что посмела побеспокоить тебя по столь пустяковому поводу. Отправляйся по своим делам. Иди в Салон красоты, веселись на коктейлях. А до могилы твоего покойного папочки я доберусь на подземке.
- Я буду у тебя через час, мама, - закрыв глаза сказала Хелен.
- Весьма подходящий автомобиль для посещения кладбища, - заметила мадам Решевски, когда они проезжали через Бруклин.
Она сидела прямо, словно маленькая девочка в классе. Каждая складка её прекрасного котикового манто, каждый оттенок её мастерски наложенного макияжа, каждое движение её затянутых в шелк ног отметали все утверждения о том, что мадам Решевски уже исполнилось семьдесят три года. Оглядев с презрением красную кожу и хром открытой двухместной машины Хелен, мадам Решевски сказала: