К счастью, своим внешним видом — взлохмаченной бородой, перепачканным лицом, растрепанной и изношенной одеждой с плеча мужа своей консьержки Боб не слишком выделялся на этом фоне всеобщего прозябания. Он и шел соответствующим образом — слегка подволакивая ногу, шаркая стоптанными туфлями по выщербленной мостовой, покрытой скользкой и липкой пленкой дождя, или чавкая в грязи пустошей, над которыми застойно стелились сбиваемые брызгами клубы дыма от кострищ цыган.

Тем временем человек с обезьянкой запетлял между старыми, готовыми вот-вот рухнуть, стенами лачугами, чередовавшимися с допотопными складскими помещениями, годными разве что лишь для свалок старьевщиков. Между тем, улицы, если таковыми вообще можно было назвать узенькие кривые переулки с мостовой в сплошных ухабах, с повсюду разбросанными консервными банками, дырявыми кастрюлями и котелками, странно опустели. Они превратились в какое-то безжизненное пространство, где, казалось, все внезапно застыло. Боб отметил, что по мере втягивания в это царство разрухи и запустения, бродяга-фокусник постепенно распрямлялся, пока его фигура не приняла вполне нормальный вид. Теперь Боб не сомневался, что раньше тот явно симулировал сутулость. Спрашивается, почему? Да потому, что он действительно был никем иным, как Желтой Тенью.

Вступив в этот невообразимо убогий квартал, Боб явственно ощутил, как вокруг него начала сгущаться неведомая опасность. Было такое впечатление, что в него впились тысячи недобрых невидимых глаз. Но на улочке, кроме него и человека с обезьянкой, никого больше не было. Почти совсем стемнело. Тем не менее, хотя небо заволокли тучи и моросило с тупым, свойственным злу, упорством, видимость пока была ещё сносной. Все как бы укуталось в какую-то невыразительную, чуть подсвеченную серую вуаль, сквозь которую четко проступали отдельные затененные участки, а глянцевые от дождя предметы приобретали несколько призрачный оттенок.