Еще богат я был умом,

Когда мне клирик римский спел,

Как злой Заботы дух подсел

На круп за рыцарским седлом.

Сдается мне, мой господин,

Ты тоже едешь не один.

- Очень возможно, - сказал Айвенго, оглянувшись через плечо, а шут продолжал свою песню:

Куда б ты ни направил ход,

Влеком воинственной судьбой,

Забота сядет за тобой

И сердце смелое сожмет.

Покуда конь не кончит бег,

Вы не расстанетесь вовек.

Не рыцарь я, не знаю сеч,

Не обнажаю грозный меч,

Заботе не подсесть ко мне

На длинноногом скакуне:

Дурак я, горю я смеюсь

И на осле вперед стремлюсь.

{Перевод В. Рогова.}

Тут он пришпорил мула, и бубенцы его зазвенели.

- Молчи, шут! - сказал сэр Уилфрид Айвенго величественно и гневно. Если тебе неведомы тоска и забота, это потому, что ты не знаешь любви, которой они всегда сопутствуют. Кто может любить, не тоскуя? И возможна ли радость встречи, когда бы не было слез разлуки? ("Что-то я не приметил, чтобы его светлость или миледи много их сегодня пролили", - подумал шут Вамба, но ведь он был дурак и не в своем уме). - Я не променяю своей тоски на твое равнодушие, - продолжал рыцарь. - Где солнце, там и тени. Если мне не по душе тени, неужели надо выколоть себе глаза и жить во мраке? Нет! Я доволен своей судьбой, какая она есть. Забота, о которой ты поешь, может, и гнетет, но честного человека ей не согнуть. Я могу взвалить ее на плечи и все-таки идти своей дорогой, ибо рука моя сильна, меч - остер, а щит - не запятнан; на сердце, может, и печаль, но совесть чиста. - Тут он вынул из жилетного кармана (жилет был из стальных колец) медальон, поцеловал этот залог любви, снова спрятал его, глубоко вздохнул и пришпорил коня.

Во время речи сэра Уилфрида (свидетельствующей о некой тайной печали, совершенно непонятной шуту) Вамба жевал кровяную колбасу и ничего не слыхал из этих возвышенных слов.