А в пустой столовой Энрике затянул последний узел на салфетках, которыми ножи были привязаны к ножкам стула, и поднял стул. Он повернул его ножками вверх и держал над головой так, что ножи торчали по обе стороны лица.

А тяжело, - сказал он, - Смотри, Пако, это очень опасно. Лучше не надо. - Он весь вспотел.

Пако встал к нему лицом и во всю ширину расправил фартук, захватив по складке каждой рукой: большие пальцы вверх, указательные вниз, во всю ширину, чтобы привлечь внимание быка.

Кидайся прямо вперед, - сказал он. - А потом поворачивай, как бык. Кидайся столько раз, сколько захочешь.

А как ты узнаешь, когда делать последний взмах? - спросил Энрике. Лучше всего, делай три полных и одну полуверонику.

Ладно, - сказал Пако. - Только ты иди прямо вперед. Ю-у, torito! Иди, бычок, иди!

Низко пригнув голову, Энрике разбежался прямо на него, и Пако взмахнул фартуком в тот самый миг, когда острие ножа прошло около его живота. И когда оно мелькнуло перед ним, это был для него настоящий рог: черный, гладкий, с белым концом. И когда Энрике, проскочив мимо него, повернулся, чтобы снова броситься, - это разгоряченная, израненная туша быка прогрохотала мимо, потом извернулась по-кошачьи и снова пошла на него, когда он медленно взмахнул плащом. Потом бык снова повернул и, не сводя глаз с приближающегося острия, он ступил левой ногой вперед на два дюйма дальше, чем нужно. И нож не мелькнул мимо, но вонзился: легко, словно в мех с вином, и что-то брызнуло, обжигая, из-под внезапного упора стали внутри, и Энрике закричал: "Ай! Ай! Дай я вытащу!" - и Пако повалился, все еще не выпуская из рук фартука-плаща, а Энрике тянул стул к себе, и нож поворачивался в нем - в нем, в Пако.

Наконец нож вышел, и он сидел на полу, в расплывающейся все шире теплой луже.

Приложи салфетку. Прижми ее! - сказал Энрике. - Крепче прижми! Я побегу за доктором. Постарайся сдержать кровотечение!