В воде затона отражалась луна, река серебрилась волнами, точно жалюзи на магазине пана Милана Гендриха, а пан Чопрыш играл на губной гармошке, и я видел, как господин настоятель сидит наверху у раскрытого окна и - через вершины деревьев - внемлет музыке, видел, как в окне забелел фартучек его кухарки, высунувшейся из башни, чтобы лучше слышать укрывшуюся в кустах гармошку... а из гармоники лилась грустная песня, вдыхаемая и выдыхаемая крохотным инструментиком размером не больше детского складного ножика.

Когда пан Чопрыш доиграл, было слышно, как на скамейке в кустах возле ограды церковного сада он переводит дух, чтобы, собравшись с силами, сыграть "Юмореску". Это был его коронный номер - "Юмореска", исполняемая на губной гармошке, причем с таким чувством, что люди переставали прохаживаться, чтобы шуршанием песка на дорожке, шедшей вдоль пристани, не испортить песню. Когда же пан Чопрыш, машинист, закончил "Юмореску", воцарилась тишина. Такая глубокая, что сквозь нее отчетливо доносились плеск волн в реке и шелест камышей. А из кустов вылез пан Чопрыш, весь в поту, лицо его в лунном свете казалось подернутым ртутью, у него были кривые ноги, брюшко и носик как у грудных младенцев в коляске, и он, задыхаясь, набирал в легкие воздух, потому что на маленькой губной гармошке он играл всем своим могучим телом. Я же поглядел вверх, там, в окне башни, по-прежнему белел фартук кухарки, а господин настоятель сидел в кресле и смотрел на текущую в лунном свете реку.

Как-то раз, когда я еще был церковным служкой, мы с господином настоятелем шли в деревню соборовать умирающую крестьянку, я среди белого дня нес зажженный фонарь, а когда мы выбрались из леса в поле, там жнецы жали рожь, и настоятель говорит: "Дайте и мне попробовать..." Один жнец вытер косу и подал ее господину настоятелю, прочие же жнецы усмехались, но когда настоятель взял косу и расставил ноги, то с каждым его мощным взмахом их улыбки все заметнее и заметнее тускнели.