Она взглянула на меня и рассмеялась:

- А теперь? Что сейчас скажешь, мужик?

Я вытянул у нее из носа булавку и придавил ранку своим платком. Несколько человек вместе с барменом наблюдали представление. Бармен подошел:

- Послушай, - сказал он Кэсс, - будешь выпендриваться еше, мигом вылетишь.

Нам тут твои спектакли не нужны.

- Ох, да иди ты на хуй, чувак! - отозвалась она.

- Приглядывайте тут за ней, - посоветовал мне бармен.

- С нею все будет в порядке, - заверил я.

- Это мой нос, - заявила Кэсс. - А я со своим носом что хочу, то и делаю.

- Нет, - сказал я, - мне тоже больно.

- Тебе что, больно, когда я тычу булавкой себе в нос?

- Да, больно, я не шучу.

- Ладно, больше не буду. Не грусти.

Она поцеловала меня, кажется, ухмыляясь сквозь поцелуй и прижимая платок к носу.

Ближе к закрытию мы отправились ко мне. У меня еше оставалось пиво, и мы сидели и разговаривали. Именно тогда я и понял ее как личность: сплошная доброта и забота. Отдает себя, не сознавая. И в то же время отскакивает обратно в дикость и невнятицу. Ши-ци. Прекрасное и духовное ши-ци. Возможно, кто-нибудь, что-нибудь погубит ее навсегда. Я надеялся только, что это окажусь не я.

Мы легли в постель, и после того, как я выключил свет, Кэсс спросила:

- Ты когда хочешь? Сейчас или утром?

- Утром, - ответил я и повернулся к ней спиной.

Утром я поднялся, заварил пару чашек кофе, принес одну ей в постель.

Она рассмеялась:

- Ты - первый человек, который отказался ночью.

- Да ничего, - ответил я, - этого можно и вообще не делать.

- Нет, погоди, теперь мне хочется. Дай я чуть-чуть освежусь.

Кэсс ушла в ванную. Вскоре вышла: выглядела она чудесно, длинные черные волосы блестели, глаза и губы блестели, сама она блестела... Свое тело она показывала спокойно, словно отличную вещь. Она укрылась простыней.