Во время одного из ничем не объяснимых затиший присутствующие услышали, как Тед Ньютон сказал жене: "Буду пить столько, сколько захочу, черт побери". Толстуха Элизабет Горман, племянница Гарри Райли, - его старания подняться по общественной лестнице были достойны всяческого внимания, - оконфузила своего дядю, начав вдруг громко и бесстыдно рыгать. Лоримеру Гулду-третьему из Нью-Йорка, который у кого-то гостил, уже девятый раз сказали, что Гиббсвилл в течение всего года - настоящее болото, но на рождество, как считают все приезжие, становится самым веселым городом в стране. Бобби Херман, который попал в черный список за то, что не платил членские взносы и по ресторанным счетам, но оставался при этом персоной грата в клубном святилище (он славился тем, что, увидев поле для игры в гольф пустым, сказал: "Поле-то сегодня бьет баклуши"), красовался почему-то не во фраке, а в обычном костюме и в порядочном подпитии объяснял женам и невестам своих друзей, что желал бы потанцевать с ними, но не может, поскольку числится в черном списке. Все пили, либо только что прикончили очередной стакан, либо же намеревались налить новый. Абсолютное большинство пило хлебную водку, разбавленную лимонадом, кое-кто - либо яблочную водку с сельтерской или с лимонадом, либо джин с лимонадом, и всего лишь несколько человек из ядра клуба - виски. Хлебная водка почти у всех была одного производства: в аптеках по рецепту (врачи - члены клуба выписывали рецепты своим пациентам) покупался ржаной настой, который потом разводили спиртом и подкрашенной водой. Ядовитым этот напиток не был, зато дурманил порядочно, что от него и требовалось и в чем заключалась его сила.

Звуки оркестра (играл местный джаз под управлением Томми Лейка) проникли в курительную, и зеленая молодежь начала напевать "Чем ты мне помнишься". Молодые люди обращались к девушкам: "Потанцуем?", а те отвечали либо: "С удовольствием", либо: "Давай", либо: "Ага".