Но что-то меня удерживало: слишком много времени прошло, - и хотя после всех этих лет он пригласил меня к себе и показал свою жену, все было как-то косо, будто ничего он мне не показал, будто прятался по-прежнему. Я вспомнил, что и тогда, во времена нашей дружбы, он одновременно казался открытым и замкнутым, будто прятался даже в собственных признаниях. - Не то чтобы у меня был четкий план, - продолжал я. - Встречаюсь с женщинами, но они все какие-то не те. Знаешь, я всегда был уверен, что это я женюсь, а не ты.

- Я сам не планировал. Но приходит момент - и тогда понимаешь. - Он с нежностью взглянул на Алису, внезапно наклонился и кончиками пальцев легко коснулся ее головы.

- А как вы... - начал я и умолк, почувствовав, что сейчас заору от хохота или от злости - чистой злости, - но сдержался, притворился, что все хорошо. То есть, как вы познакомились? Вы двое. Если позволишь спросить.

- Как официально! Если позволишь спросить! У пруда - если позволишь ответить. Я однажды встретил ее в камышах. Я ее до этого не видел, но она вообще-то всегда там сидела. После обеда покажу место.

Этот маленький издевательский упрек меня рассердил, и я вспомнил, как Альберт всегда меня злил - какой-нибудь насмешкой, косым ироническим взглядом заставлял уходить в себя, - и я подумал: как странно, что человек, который меня злил и заставлял уходить в себя, одновременно раскрепощал меня, делал свободнее, выше того порабощенного меня, кто будто всегда мне же самому сдавливал горло. Но, в конце концов, кто такой Альберт, чтобы иметь власть освобождать или порабощать? Ибо я уже не знал этого человека с его обветшалым домом и нелепой женой- лягушкой. Некоторое время я угрюмо жевал, глядя в тарелку, а когда поднял глаза, увидел, что он смотрит на меня с нежностью, почти с любовью.

- Это ничего, - тихо сказал он, точно понял, точно знал, как трудно мне со всем этим - с этой поездкой, с этой женой, с этой жизнью. И я был благодарен, как всегда, потому что мы - я и он - снова стали близки.