— Быть может, вы еще больше заинтересуетесь, если я доложу вам, что девушка, которую я отыскал здесь, заткнет за пояс всех тех, кого я знавал до сих пор! — возразил художник, стряхивая пепел со своей папиросы.

— Даже девушку из Валенсии?

Легкая ирония и радость одновременно послышались в голосе Филиппа Уайтмора, когда он перегнулся через стол, и свет масляной лампы ярче прежнего озарил его красивое лицо, сделавшееся бронзовым от снега и ветра. Представлявший резкий контраст с ним, круглолицый, белокожий, женственный Грегсон ответил таким же движением, протянул изящную руку с длинными, тонкими пальцами и в двадцатый раз за вечер друзья обменялись крепким рукопожатием.

— Значит, вы не забыли еще Валенсии? — воскликнул художник, и лицо его расплылось в широчайшую улыбку. — Ах, Филь, славный друг мой, если бы вы только знали, до чего я рад, что снова вижу вас! Я и передать не могу. У меня и слов нужных нет! Можно подумать, что со времени нашей последней встречи прошло сто лет да еще с хвостиком. А ведь, в сущности говоря, только три года назад мы вернулись с вами из Южной Америки. Ах, Валенсия! Можно ли забыть ее? Никогда в жизни! Когда Бёрк с месяц назад остановил меня, выразительно поглядел в мои глаза и сказал: «Послушай, Том, твои последние работы определенно говорят о том, что ты нуждаешься в немедленном основательном отдыхе», я тотчас же подумал о Валенсии. Я так живо все вспомнил, с такой страшной радостью подумал о том времени, когда мы затевали нечто вроде революции и определенно рисковали нашими скальпами, что в течение доброй недели я ходил сам не свой. Нет, того времени нам с вами никогда не забыть! Вас спасла собственная сила, а меня — красивая девушка!

— И личное мужество! — поправил Уайтмор, снова схватив его руку. — Стоит вспомнить старое для того, чтобы заявить, что вы, Грегги, один из самых мужественных людей, каких я когда-либо встречал! Это верно! Кстати, приходилось ли вам что-нибудь слышать о донне Изабелле?