Н. сидел с открытыми, остекленелыми, вытаращенными, вот-вот откажущими служить глазами, наклонившись вперёд, как будто кто-то сзади схватил или ударил его по затылку, нижняя губа, нет, вся нижняя челюсть с сильно обнажившимися бледными дёснами бесконтрольно отвисла, всё лицо состояло из провалов; он ещё дышал, хоть и тяжело, но потом, как будто что-то отпустило его, он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, выражение какого-то большого напряжения коснулось его лица, и тут настал конец. Я подскочил к нему, взял безжизненно повисшую, холодную руку, меня пробрала дрожь; пульса не было. Так что - всё кончено. Что тут скажешь - старый человек. Пусть наша смерть будет не тяжелее, чем его. Но сколько ж теперь предстояло дел! И во всей суете - что в первую очередь? Я огляделся, ища помощи; но сын натянул на голову одеяло, из-под него доносились его непрекращающиеся всхлипы; агент холодно, как жаба, глубоко сидел в своём кресле в двух шагах от Н. и, очевидно, твёрдо решил не двигаться с места, выжидая время; так что оставался я, один только я мог что-то сделать, и притом сразу же самое тяжёлое, а именно - сообщить жене новость в сколько-нибудь переносимом виде, то есть в таком виде, которого на свете не существует. До меня уже доносились из соседней комнаты поспешные шаркающие шаги.

Она принесла - всё ещё в верхней одежде, у неё не было времени переодеться - ночную рубашку, прогретую на печи, и собиралась надеть её на мужа. "Он уснул," - сказала она, улыбаясь и качая головой, найдя нас в такой тишине. И с бесконечным невинным доверием она взяла его за ту же руку, которую я только что держал со страхом и пересиливая себя, поцеловала её, как в маленькой супружеской игре и - как мы трое осмелились на это смотреть! - Н. повернулся, громко зевнул, дал надеть на себя рубашку, с недовольной и ироничной гримасой снёс нежные упрёки жены в переутомлении на слишком долгой прогулке и сказал что-то странное о скуке, пытаясь объяснить нам по-своему то, что он заснул.