Герцог понял, что не имеет никакой нужды быть дипломатичным с этим придурковатым чудаком, и решил пренебречь всякими фокусами и обратился к естественной простоте.

- Простите меня, господин Дролинг, - начла он снова, - что я пытался из вежливости ввести вас в заблуждение. Я никогда не видал вашей картины в Лувре и поэтому не могу и судить, хороша она или плоха. Впрочем, я в самом деле понимаю в искусстве очень мало. Гораздо меньше, чем в вине. Ваше вино, действительно, замечательно.

Старик снова наполнил рюмку.

- В таком случае выпейте, господин Орлеанский. Итак, вы мне солгали, что моя картина очень хороша и вовсе не видели ее.

Он поставил графин на пол и потряс головою.

- Фу, черт! - продолжал он. - Сразу видно, что вы из Королевского Дома. Ничего другого нельзя было и ожидать.

И он посмотрел на своего гостя с выражением необыкновенного презрения.

Герцог чувствовал себя очень нехорошо. Он беспокойно ерзал в своем кресле и медленно пил вино.

- Может быть, мы поговорим о нашем деле, господин Дролинг? Я нигде не вижу картин.

- Вы еще увидите картины, господин Орлеанский, все до единой. Они стоят там, за ширмой.

Герцог поднялся.

- Подождите еще немного, посидите. Я считаю необходимым предварительно объяснить вам, почему мои картины представляют такую ценность для вашей фамилиии.

Герцог снова молча уселся. Дролинг поставил свою маленькую ногу на сиденье своего техногого табурета и обхватил колено руками. Он походил теперь на отвратительную старую обезьяну.

- Поверьте мне, господин Орлеанский, что я обратился к вам вовсе не случайно. Я долго обдумывал это и могу вас уверить, что мне в высшей степени противно думать, что мои картины будут находиться в обладании такой гнусной фамилии, как Валуа-Бурбоны-Орлеаны. Но, видите ли, даже самый ярый любитель не заплатил бы мне за мои картины той суммы, которую заплатят Орлеаны, и это говорит само за себя.