Признаюсь, я несколько опешил. Но тут же овладел собой и спросил:

- Она в Генуе?

- Нет, сударь, в Париже, с одним молодым художником. Он - прекрасный человек, очень любит ее, по-настоящему любит и дарит ей все, что она ни попросит. Вот поглядите, что она прислала мне, своей матери. Красиво, правда?

С чисто южной непосредственностью она продемонстрировала мне свои широкие браслеты и тяжелое ожерелье. Потом продолжала:

- А еще я получила серьги с камнями, и шелковое платье, и кольца. Но их я по утрам не ношу: надеваю - и то ненадолго, когда куда-нибудь иду. О, теперь она счастлива, сударь, очень счастлива! А как рада будет, когда я напишу, что вы заглянули к нам! Да входите же, сударь, присядьте. Входите, выпейте чего-нибудь.

Я отказался - теперь мне хотелось уехать первым же поездом. Но она поймала меня за руку и потащила в дом, приговаривая:

- Зайдите же, сударь, зайдите! Я должна ей написать, что вы навестили нас.

Я очутился в маленькой темноватой гостиной, где стояли стол и несколько стульев.

Итальянка вновь затараторила:

- О, сейчас она счастлива, очень счастлива! Когда вы встретились с нею на железной дороге, у нее было большое горе. Ее бросил в Марселе друг, и бедняжка возвращалась домой. Вы ей сразу пришлись по душе, но тогда она еще немножко грустила - вы понимаете! Теперь у нее все есть, она исправно пишет мне о своих делах. Зовут его господин Бельмен. Он, говорят, известный у вас художник. Он встретил Франческу случайно, прямо на улице, да, да, сударь, прямо на улице, и сразу влюбился. Но выпейте же стаканчик сиропу. Очень вкусный. Выходит, вы совсем одни в этом году?

Я подтвердил:

- Да, совсем один.

Теперь, когда откровения синьоры Рондоли-старшей развеяли мое первое разочарование, меня все неудержимее подмывало расхохотаться. Сиропу пришлось выпить.

Старуха не умолкала: