Поль пустился в разговоры со мной, стараясь привлечь ее внимание заранее заготовленными эффектными фразами и сыпля цветы красноречия - так, как торговец выставляет напоказ отборный товар, чтобы раззадорить покупателя.

Но она, казалось, ничего не слышит.

- Тулон! Остановка десять минут! Буфет! - объявил кондуктор.

Поль знаком позвал меня и, едва успев сойти на перрон, спросил:

- Как ты думаешь, что она такое? Я рассмеялся:

- Право, не знаю. Мне это безразлично. Он уже загорелся.

- Ах, плутовка! До чего хороша и свежа! А глаза какие! Вот только вид недовольный. У нее, несомненно, неприятности: она ни на что не обращает внимания.

Я буркнул:

- Зря хлопочешь. Он обозлился:

- Я, дорогой мой, ни о чем не хлопочу, просто считаю ее очень хорошенькой - и все. Не заговорить ли с ней? Но о чем? Посоветуй же хоть что-нибудь. Кто она, по-твоему, такая?

- Не представляю себе. Скорее всего, актриса: удрала с любовником, а теперь возвращается в труппу.

Он напустил на себя оскорбленный вид, словно я сказал ему что-то обидное, и возразил:

- С чего ты взял? На меня, напротив, она производит впечатление вполне порядочной женщины. Я уперся:

- Да ты посмотри на ее браслеты, серьги, на весь туалет. Не удивлюсь, мой милый, если она окажется танцовщицей, а то и цирковой наездницей, хотя первое вероятней: от нее прямо-таки несет театром.

Мое предположение решительно не понравилось Полю.

- Она слишком молода, дорогой мой, - ей не больше двадцати.

- Но, мой милый, мало ли чем можно заниматься еще до двадцати? Например, танцами, декламацией, не говоря о многом другом, чему она, может быть, себя целиком и посвятила.

- Пассажиров экспресса Ницца - Вентимилья просят занять места! закричал кондуктор.

Пришлось вернуться в вагон. Наша попутчица ела апельсин. Манеры ее действительно не поражали изысканностью. Она расстелила на коленях носовой платок, и движения, которыми она снимала золотистую корку, а потом отправляла дольки в рот, хватая их губами и выплевывая косточки за окно, обличали в ней простонародное воспитание.