Полчаса спустя, четыре собаки, санки и человек быстро мчались среди мертвого и безмолвного сумрака арктического дня. Сержант Мак-Вей направлялся к форту Черчиллу, за четыреста с лишним миль.

Нет более пустынного пути в мире, чем путь от одинокой, обвеянной вьюгами хижины на мысе Фелертон до форта Черчилла. У этой хижины есть только одна соперница на всем Севере — другая хижина на острове Гершеля у губы Фирт, где двадцать один деревянный крест отмечает могилы двадцати одного белого человека. Но на остров Гершеля заходят китоловы. Между тем у мыса Фелертон они не бывают никогда, разве случайно или с какими-нибудь противозаконными Целями. Именно на Фелертоне люди умирают от самой страшной вещи в мире — от одиночества. В этой хижине люди сходили с ума.

Мрачные мысли угнетали Мак-Вея, когда он направлял свою Упряжку по льду на юг. Он боялся за Пелетье. Если бы Пелетье удалось хоть изредка видеть солнце!

На второй день он остановился около запаса рыбы, который они сделали ранней осенью для корма собак. До второго запаса он доехал на пятый день, а шестую ночь провел в эскимосской юрте на Эскимосском мысу. К вечеру девятого дня он прибыл в форт Черчилл, проезжая в среднем по пятидесяти миль в день.

Когда люди являлись с Фелертона, они больше походили на мертвецов, чем на живых людей, если они отваживались на это путешествие зимой. Лицо Мак-Вея совершенно облупилось от ветра. Глаза покраснели. Судороги сводили его, как бегуна после пробега. Он проспал, не шелохнувшись, двадцать четыре часа в теплой постели. Когда он проснулся, то с яростью накинулся на старшего офицера, давшего ему проспать столько времени. Он съел три обеда и с быстротой молнии закончил все свои дела.

Сердце его преисполнилось радостью, когда он снова достал из мешка девять писем для Пелетье, надписанных одним и тем же тонким девическим почерком. Для него самого не было ни одного — то есть ни одного в таком роде, как получил Пелетье. И болезненное чувство одиночества сжало ему грудь.