Трое людей сгрудились у кровати: молодой держал в руке пистолет; тот, что постарше, стоял навытяжку, как будто он застыл в положении "смирно"; Василий, чуть сзади, прислонился к стене. Рубашов вытирал вспотевший лоб и, близоруко щурясь, смотрел на вошедших. "Гражданин Николай Залманович Рубашов, - громко сказал молодой работник, - именем Революции вы арестованы!" Рубашов нащупал под подушкой пенсне, вытащил его и приподнялся на постели. Теперь, когда он надел пенсне, он стал похож на того Рубашова, которого Василий и старший работник знали по газетным фотографиям и портретам. Старший еще больше подобрался и вытянулся; молодой, выросший при новых героях, сделал решительный шаг к постели - и Василий, и Рубашов, и старший из работников видели, что он был готов сказать - а то и совершить неоправданную грубость: его не устраивало возникшее замешательство.
- А ну-ка, уберите вашу пушку, товарищ, - проговорил Рубашов, - и объясните, в чем дело.
- Вы что, не слышали? Вы арестованы, - сказал молодой. - Давайте, одевайтесь.
- У вас есть ордер? - спросил Рубашов. Старший вынул из кармана бумагу, протянул Рубашову и снова застыл.
Рубашов внимательно прочитал документ.
- Что ж, ладно, - проговорил он. - На чужих ошибках не научишься, мать его...
- Одевайтесь, живо, - сказал молодой. Его грубость вовсе не была искусственной - она составляла основу его характера. "Да, славную мы вырастили смену", - подумал Рубашов. Он припомнил плакаты, на которых юность всегда улыбалась.