"Так вот он какой, легендарный Рубашов, думал Рубашов за следователя со шрамом. - Хнычет, как школьник, что его не накормили. А в камере грязь. На носках - дырки. Типичный мягкотелый интеллигентишка-нытик. Принципиальный или нанятый - разницы-то нету - враг установленных законом порядков. Нет, не для таких мы делали Революцию. Он нам помог ее делать, верно - в те времена он был бойцом, - но сейчас эту самовлюбленную развалину, этого заговорщика пора ликвидировать. А может, и раньше он только представлялся - сколько их вспенилось, мыльных пузырей, которые потом с треском полопались. Да разве уважающий себя человек будет сидеть в неубранной камере?" Рубашов подумал, не вымыть ли пол. Несколько секунд он стоял в нерешительности, потом потер пенсне о рукав, надел его и медленно подошел к окну.

Сероватый, по-зимнему неяркий свет смягчил зловещую желтизну фонарей; казалось, что днем выпадет снежок. Было около восьми утра, значит, Рубашов вступил в эту камеру всего-навсего три часа назад. Двор окружали тюремные корпуса; тускло чернели зарешеченные окна;

Вероятно, за ними стояли заключенные и так же, как он, смотрели во двор; но ему не удавалось их разглядеть. Снег во дворе серебрился настом, под ногами он стал бы весело похрустывать. По обеим сторонам узкой тропы, которая огибала заснеженный двор примерно в десяти шагах от стен, возвышались белые холмистые насыпи. На сторожевой дорожке внешней стены шагал туда и обратно часовой. Один раз, поворачивая назад, он плюнул плевок описал дугу, и часовой с любопытством посмотрел вниз.

Пагубная болезнь, - думал Рубашов. - Революционер не может считаться с тем, как другие воспринимают мир".

Или - может? И даже должен?

Да, но отождествляя себя с другими, он не сможет изменить мир.

Или - только тогда и сможет?

Тот, кто понимает других - и прощает, - может ли он решительно действовать?

Или - не может никто другой?

Значит, расстрел, - думал Рубашов. - Мои побуждения никого не интересуют". Он прислонился лбом к окну. Двор внизу был безмолвным и белым.