Каждую пятницу бабушка, надев пальто, уходила со словами: "Пойду верну ИХ". Возвратившись, она снимала черную шляпу с вуалеткой и извлекала ИХ из своей муфты, а я недоумевал: "Опять те же?" Бабушка тщательно обертывала книги, потом, выбрав одну, усаживалась у окна в глубокое мягкое кресло, водружала на нос очки и со счастливым, усталым вздохом прикрывала глаза, улыбаясь той тонкой сладострастной улыбкой, которую впоследствии я обнаружил на губах Джоконды; Анн-Мари умолкала, делала и мне знак молчать, а я представлял себе богослужение, смерть, сон и проникался священным безмолвием. Время от времени Луиза, издав короткий смешок, подзывала дочь, проводила пальцем по какой-то строке, и обе женщины обменивались понимающим взглядом. Но мне все-таки не нравились слишком уж изящные бабушкины книжицы: это были самозванки, да и дед не скрывал, что они божества второстепенные, предмет специфически женского культа. По воскресеньям от нечего делать он заходил в комнату жены и, не зная, что сказать, останавливался возле ее кресла. Все взгляды устремлялись к нему, а он, побарабанив пальцем по стеклу и так ничего и не придумав, поворачивался к Луизе и отнимал у нее книгу, которую она читала. "Шарль! в ярости кричала она. - Я потом не найду, на чем я остановилась!" Но дед, подняв брови, уже погружался в чтение, затем, постучав вдруг по книжице согнутым пальцем, объявлял: "Ничего не понимаю". - "Да как же ты можешь понять, когда читаешь с середины?" - возражала бабушка. Дело кончалось тем, что дед швырял роман на стол и удалялся, пожав плечами. Спорить с дедом не приходилось: ведь он был того же цеха. Я это знал он показал мне на одной из полок толстые тома, обтянутые коричневым коленкором. "Вот эти книги, малыш, написал дедушка". Как тут было не возгордиться! Я внук умельца, искусного в изготовлении священных предметов, - ремесле не менее почтенном, чем ремесло органного мастера или церковного портного. Я видел деда за работой: "Deutsches Lesebuch" переиздавался каждый год.