Леденящий холод тотчас охватил меня, проник сквозь одежду, пронизал до мозга костей. Отец сидел у письменного стола лицом к открытому настежь окну, спиной ко мне. Он не шелохнулся. Я продолжал стоять навытяжку. Дождь и ветер врывались в комнату, и я заметил, что у окна образовалась лужица.

Отец отрывисто произнес:

- Иди... сядь.

Я подошел и сел на небольшой низкий стул слева от стола. Отец повернулся ко мне вместе с креслом и взглянул на меня. Глаза у него запали больше обычного, лицо было такое худое, что все мускулы на нем резко обозначились. На письменном столе горела маленькая лампочка. Я оказался в тени, и это меня обрадовало.

- Тебе холодно?

- Нет, отец.

- Надеюсь... ты... не дрожишь?

- Нет, отец.

Я заметил, что сам он едва сдерживает дрожь - лицо и руки у него посинели.

- Кончил... мыть окна?

- Да, отец.

- Разговаривал?

- Нет, отец.

Отец с отсутствующим видом склонил голову, и так как он продолжал молчать, я добавил:

- Я пел псалом.

Он поднял голову:

- Отвечай... только... когда спрашиваю.

- Да, отец.

Он возобновил допрос, но рассеянно и как бы по привычке.

- Твои сестры... разговаривали?

- Нет, отец.

- Воды... не пролил?

- Нет, отец.

- На улицу... не выглядывал?

Я замялся на мгновение:

- Нет, отец.

Он впился в меня взглядом:

- Подумай... хорошенько. Выглядывал... на улицу?

- Нет, отец.

Он опустил веки. Он и в самом деле мыслями был где-то далеко - иначе не оставил бы меня в покое так быстро.

Наступило молчание. Он повернул в кресле свое большое несгибающееся тело. В комнату ворвался дождь, и я почувствовал, что левое колено у меня мокрое. Холод пронизывал меня насквозь. Но страдал я не от холода, а от страха, как бы отец не заметил, что я дрожу.

- Рудольф... мне надо... поговорить с тобой.