Я очнулся в абсолютном мраке, все вспомнил, и тут же отчаяние заполнило меня до последней клеточки, заставило дико кричать, метаться по яме, в кровь разбило мои кулаки и лоб об ее каменные стены.

Последний раз я кричал так на перевале Хоки...

Поздней осенью мы шли в отгул.

Я, геолог-первогодок, шел в тяжелых отриконенных ботинках – перед дорогой не захотелось бежать с базового лагеря на пятую штольню за сапогами. Да и времени не было – радиограмму, в которой говорилось, что вертолет ввиду нелетной погоды прилетит в лучшем случае после праздников, мы получили днем шестого ноября. Внезапно и обильно выпавший мокрый снег прилипал к триконям

* * *

На двенадцатом часу перехода я постепенно отключился: сначала ушли мысли, затем закрылись глаза. Остались одни ноги – поднял, поставил, поднял, поставил... Очнулся по пояс в снегу на незнакомом крутом склоне, вровень с вершинами... Я был один, совершенно один в безмолвной снежной пустыне! И я закричал жутко и пронзительно...

Лишь несколько минут спустя, обезумевший от страха, я увидел далеко внизу цепочку бредущих товарищей. Потом они смеялись.

Те, кто дошел...

* * *

“Вылез тогда, даст бог, вылезу и теперь, – подумал я, как только полумрак прошлого сменился в глазах абсолютным мраком настоящего. – Главное – без паники. Испугался – погиб!”

Полежав с минуту, я изучил темницу на ощупь. Сначала ощупывал каждую пядь слагаемых своей несвободы, когда же безнадежность положения стала казаться несомненной, руки задвигалась нервно, скачками.

Яма оказалась узкой (сантиметров семьдесят – восемьдесят), довольно длинной (метра полтора или чуть больше) и глубокой (выше моего роста). Стенки ее были неровными, песчаниковыми, дно – плоским, каменно-земляным. Наполовину она прикрывалась уплощенной глыбой, наполовину – автомобильной дверью, придавленной чем-то весьма тяжелым, вероятно, камнями.