- Вход свободный! - крикнул чей-то пронзительный голос, голос чайки.
Я не успел пересечь сада, где сохли сети для ловли креветок. На полпути к крыльцу меня затянуло водоворотом юбок, в основном из пестрой шотландки; волей-неволей пришлось остановиться, и я неловко топтался среди садового гравия и восклицаний, явно смущенный этой слишком экспансивной встречей, чрезмерным количеством рук, протянутых ко мне, словно пальмовые ветви при въезде Иисуса Христа в Иерусалим. В довершение всего юноша - на голове у него было накручено величественным тюрбаном мохнатое полотенце - встал передо мной и на манер кудахтающей курицы испустил торжественный призывный крик, крик клана: "Цып, цып! Цып!" Достойный отпрыск семейства, которое все подвергает осмеянию, я не удержался и нахмурил брови. "Ничего, симпатичный, немножко глуповатый, типичный скорняжный выводок". Я слегка пожал наугад две-три руки побольше размером и отвесил такое же количество поклонов. Затем с достоинством пробормотал:
- Мадемуазель... Мсье... Я Жан Резо. Имею честь...
- О-ля-ля! - хихикнул юноша, а девицы, озадаченные подобными церемониями, совсем "завыкали" меня, прочирикивая это "вы" между двумя взрывами смеха.
- Надеюсь, вы удостоите нас чести, надеюсь, вы соблаговолите войти в наш дом! - сказала одна из них, склоняясь передо мной в низком поклоне и взмахивая своей рыжей гривой.
Моя гордыня рухнула в бездну смущения. Напыжившись, как индюк среди изящных цесарок, и потрясая в их честь красным махром, я шагнул к крыльцу. У тебя идиотский вид. Надо приноровиться к ним, просюсюкал живший во мне великий филантроп. На мое счастье, юноша в тюрбане положил конец этой сцене.