- Вон! - кричал Гарри. - Вон ее отсюда! Гоните вон!

Он весь дрожал, бросился в переднюю и закрыл дверь на засов. - Что же это за ужас! - повторял он. Я чувствовала, что сама вся дрожу, и руки у меня холодеют. И понимала, что делается что-то страшное, что надо бы как-то успокоить и его, и себя, что момент выбран плохой, но почему-то не могла остановиться и упрямо, торопливо заговорила:

- Я приняла решение, Гарри.

Он зажег спичку дрожащей рукой, закурил:

- Вот как! - и осклабился злобно. - Очень интересно.

- Я ухожу. Я еду к тетке.

- Это почему?

- Лучше не спрашивайте.

У него все лицо задергалось.

- А если я вас не пущу?

- Какое же вы имеете право?

Я говорима спокойно, но сердце у меня так билось, что дышать было трудно.

- Без всякого права, - отвечал он, и все лицо у него задрожало. - Вы мне сейчас нужны, и я вас не пущу.

При этих словах он выдвинул ящик стола и сразу увидел приготовленный паспорт и бумаги. - А-а! Вот оно что!

Он схватил всю пачку и стал медленно рвать вдоль и поперек.

- А за ваши сношения с белыми я могу вас...

Но я уже не слушала. Как бешеная кинулась я на него. Я била его по рукам, вырывала бумаги, царапала, визжала. Чекист! Вор! Убью-у-у!

Он схватил меня за горло. Он не сильно душил меня, а скорее тряс, его оскаленные зубы и бешеные глаза были страшнее и свирепее его движений. И от отвращения и ненависти к этим выкаченным глазам и распяленному рту я стала терять сознание. - На помощь! - прохрипела я.

И вдруг произошло нечто дикое. Раздался звон разбитого стекла, и что-то огромное, тяжелое, мохнатое впрыгнуло и упало сбоку на Гарри, повалив его и покрыв собою.

Я помню только, как дергались по полу его ноги из-под рыжей всклокоченной массы, покрывавшей почти недвижное его тело.