Я было погнался за ним, но он быстро повернул на боковую тропку и скрылся за деревьями. Мы однако успели рассмотреть, что он был одет в бархатную вышитую куртку и бархатные панталоны; то и другое было очень поношено. Вокруг талии у него был обмотан красный шелковый шарф, концы которого свешивались направо. Сбоку у незнакомца висел длинный кинжал, ножны которого щелкали, ударяясь о шпоры, блестевшие в широких мексиканских стременах. За спиной у незнакомца болталось на перевязи короткое ружье, а в руках он держал что-то похожее на футляр для гитары.

Все это я едва успел охватить одним взглядом; черты лица незнакомца, впрочем, тоже заметил, но очень смутно, как раз в ту минуту, когда он оглянулся через плечо, перед тем, как свернуть в сторону. Лицо его, насколько я запомнил, не могло ни на кого произвести приятного впечатления: оно было мрачно и злобно; глаза с угрозой сверкали из-под широкополой нахлобученной шляпы.

— Что это за человек, Гаспардо? — спросил я.

— Простой goajiro (гитарист), сеньор, — ответил охотник.

— Гоахиро? Что же он здесь делает?

— Что обыкновенно делают гоахиро? Днем пьют, ночью играют и поют. У него нет ничего, кроме одежды, в которую он одет, и клячи, на которой он едет. Да и клячу-то с седлом он скорее всего украл у кого-нибудь. По крайней мере за Рафаэля Карраско я могу в этом поручиться.

— Так его зовут Рафаэль Карраско?

— Точно так, сеньор. В окрестностях Батабано это первый смутьян и жулик. Себя он зовет дон Рафаэль, но ему больше пристало бы имя дон Дьявол. Раньше он завел привычку приезжать к нам на плантацию, но хозяин ему запретил.

— Почему? Разве Рафаэль сделал ему что-нибудь скверное?

— Я с удовольствием отвечу вам, сеньор, если вы дадите мне слово никому не рассказывать о том, что вы от меня услышите.

— Будь спокоен, Гаспардо. Я умею молчать.

— Карраско осмелился поднять глаза на прекрасную сеньориту Хуаниту.

— Не может быть!