Эта страшная картина исчезла, и он вспомнил, как в яркий солнечный день депутаты наслежного Совета делили покосы бая Костекина на аласе Эбэ. Дул сильный ветер, пригибал густые высокие травы, как будто волны ходили по лугу. Отец плакал, смотрел на эту красоту. «Неужели этот покос наш? — шептал он Даниле. — Запомни, сынок, хорошо запомни этот день. Начинается другое время. Теперь у нас добрая власть. Береги эту власть, защищай её. И детям своим это скажи. А забудешь то, что я сейчас говорил, я тебя из могилы прокляну…»

Много лет прошло с того дня. Прямо шёл Данила по жизни. Видел что плохое — не скрывал. Воевал за Советскую власть… и с такими, как этот…

Данила поднял голову.

— Воевал? — спросил он Гюнтера.

Корреспондент помедлил с ответом.

— Да…

— Где?

— Москва… Курск… Орёл…

— Куурускай. Сорок третий год?

— Да… да…

— Куурускай… Я тоже там воевал… — сказал Данила и, оттянув в сторону ворот рубахи, показал след раны на левой ключице. — Тогда, может, это ваша работа?

Гюнтер снял очки и, смотря холодными стальными глазами на Данилу, рывком засучил рукав, обнажив глубокий шрам на предплечье.

— Ваша пуля? — твёрдо спросил гость.

— Нет, нет, — замотал головой Данила, — это не моя пуля.

— А откуда вы знаете? Вы что, в воздух стреляли?

— Я знаю. — Данила приложил указательный палец к своему лбу: — Моя пуля сюда, в лоб. Я снайпер.

Гюнтер вздрогнул.

Оллонов снова забеспокоился: «Ну дипломат… Сейчас ещё скажет, сколько фашистов убил».

Оллонов быстро разлил спирт в стаканчики:

— Выпьем за то, чтобы не было войны!

— Выпьем, — сказал Данила, — но только сначала я отвечу на вопрос гостя. Да, я с председателем не согласен. Бывает. А что, это плохо? А с Советской властью согласен. Во всём. Советская власть у меня в сердце.

— Я вас понял, — сказал Гюнтер, не смотря на Данилу, — я вас хорошо понял…