- А говорить они будут? Хорошо бы их послушать...

- Там есть один... Антонио... Он иногда разговаривает.

- Ну попробуй - пусть поговорит...

Солдат выпрямляется, набирает полную грудь воздуху, складывает ладони рупором и кричит раскатисто и протяжно: "ан - то - ни - о...о!"

Крик растет, стелется, эхом отражается по равнине...

"Нагнись, - говорит мне сосед, - иногда они стреляют в ответ, когда их зовут..."

Мы прижимаемся к камню для безопасности и вслушиваемся. Выстрелов нет. Что же до отклика... Мы не могли бы поклясться, что ничего не слышим: в ночи все гудит, как в раковине.

"Эй! Антонио...о! Ты что..."

И славный здоровенный парень, надсадив грудь, переводит дыхание.

"Ты что... спишь?.."

Ты спишь... - повторяет эхо на другом берегу... Ты спишь... - повторяет долина... Ты спишь... - повторяет ночь. Все вокруг наполнено этим звуком. А мы стоим, охваченные доверчивой надеждой: они не стреляют! Я представляю себе, как они там прислушиваются, и ждут, и ловят человеческий голос. И этот голос не будит в них ненависти - ведь они не нажимают на спусковой крючок. Правда, они молчат, но какое напряженное внимание выдает эта тишина, если единственная зажженная спичка вызывает выстрел! Не знаю, какие невидимые семена, летящие с нашим голосом, падают в черную землю. Они жаждут нашей речи, как мы жаждем речи ответной. Но мы ничего не знаем о нашей жажде, кроме того, что она ясно чувствуется в самом этом внимании. А они все же не снимают пальцев со спусковых крючков, и я вспоминаю диких зверьков в пустыне, которых мы пытались приручить. Они смотрели на нас, прислушивались к нам. Они ждали от нас пищи. И все-таки при малейшем неосторожном движении они вцепились бы нам в горло.