Встает вопрос: как далеко может заходить писатель, включая в свое произведение "неподретушированную" действительность, чтобы ощущение реальности содержания не убило художественной формы?
Один любекский прокурор заявил в 1906 году: "Я не премину заявить громко и открыто, что и Томас Манн написал свою книгу а-ля Бильзе, что "Будденброки" - типичный роман в духе Бильзе, и я буду защищать это свое утверждение". В конце концов каждый добропорядочный бюргер придерживается мнения, что искусство кончается там, где оно начинает раздражать его, и не думает о том, что отрицает в простоте душевной также и Аристофана, и Данте, и Гете.
Томас Манн ответил любекскому господину очаровательным возражением эссе "Бильзе и я", которое, если отвлечься от несколько нечеткого построения, формально принадлежит к самым прелестным вещицам такого рода, написанным за последние годы. Поэт с неожиданным для него жаром защищает в этом этюде безусловную свободу художника во всем, что касается выбора материала. В качестве художественного критерия он выдвигает термин "одушевление", "субъективное углубление". (Вспомним Гете: "Только там, где субъект и объект глубоко проникают друг в друга, есть жизнь".) "Действительность, - полагает Томас Манн, - которую поэт заставляет служить своим целям, может представлять собой окружающую поэта повседневность, действительное лицо может быть самым близким и дорогим ему; поэт может оказаться в полной зависимости от реальных деталей, жадно и послушно переносить в свое произведение мельчайшие приметы реальности; тем не менее для него - и так же, должно быть, для всех - всегда остается непреодолимая грань между действительностью и его творением, коренное различие, которое навеки разделяет мир реальности и мир искусства".