Вскоре по буграм и колдобинам затарахтели катки, дробившие кирпичи и превращавшие их в красное месиво, а на поверхности выступило масло, сочившееся из погребенных под землей маслобаков и мазутных тряпок. На пятый или шестой день прибыли грузовики с землей и песком, и площадка неожиданно превратилась в огромный мягкий ковер, в котором утопали ноги, а собаки и кошки зарывали свои экскременты.

Тут же на площадке гнилым зубом торчало розоватое здание семнадцатого века. Огромное и ветхое, оно за триста лет вылиняло от дождей и града: от былого великолепия остались лишь посеревшие облупленные стены. Теперь, когда перед зданием образовалось открытое пространство, появилась наконец возможность разглядеть его ночных и дневных обитателей. Это были низкорослые крепыши - эмигранты из Калабрии, гуськом тянувшиеся на ночлег, словно вокруг была не просторная площадка, а прежние узкие проулки, заросшие крапивой и бурьяном.

Когда суд начал работать, перед зданием устроили большую автостоянку. И откуда ни возьмись повалили люди в солнечных или обычных очках в золоченой или черепаховой оправе, с раздутыми портфелями и папками из настоящей или искусственной черной кожи.

Адвокаты в темных костюмах с лопающимися на толстых ляжках брюками, лысые черепа и продолговатые лица образца 1914 года, шеи с жирными складками, казенные фразы, словно на приеме в министерстве. Иногда, правда, в толпе мелькали и другие - квадратные, вороватые - лица, это были проходимцы, бедолаги, простаки, спекулянты, наемные убийцы, пройдохи и сутяги. Золотые протезы и коронки со снующим меж ними болтливым языком и кариозные зубы, которые, пережевав, выплевывают исковерканные слова. Толпы на улицах и в барах, шум игральных автоматов; четыре пива, два кофе и рюмочку