...Вдалеке, на заднем плане, Поднялся любимый город: Куполов неразбериха, Башни, белые соборы И дворец... А на переднем Мирно плещет Мансанарес. И, собравшись над рекою, Весь народ, пируя, славит Покровителя столицы. Люди веселятся. Едут Всадники и экипажи. Много крошечных фигурок Выписано со стараньем. Кто сидит, а кто лениво На траву прилег. Смеются, Пьют, едят, болтают, шутят. Парни, бойкие девицы, Горожане, кавалеры. И над всем над этим - ясный Цвет лазури... Гойя словно Всю шальную радость сердца, Мощь руки и ясность глаза Перенес в свою картину. Он стряхнул с себя, отбросил Строгую науку линий, Ту, что сковывала долго Дух его... Он был свободен, Он был счастлив, и сегодня В "Ромерии" ликовали Краски, свет и перспектива. Впереди - река и люди, Вдалеке - на заднем плане Белый город. И все вместе В праздничном слилось единстве. Люди, город, воздух, волны Стали здесь единым целым, Легким, красочным, и светлым, И счастливым.
...Вот что день за днем рисует Гойя. Делает наброски. Выпускает на бумагу Из пылающего мозга Демонов, драконов, духов С их крысиными хвостами, Головами псов и жабьим Взглядом. И все так же Альба Среди них. Ее он пишет С яростным остервененьем. Сладостно ему и больно Рисовать ее. Но это Новое безумство лучше Прежнего, что зверской болью Грудь и мозг его терзало В дни, когда сидел он, думал И не мог уйти от страшных Мыслей... Нет, пока он пишет, Можно быть безумным, ибо Радостно и прозорливо Это исступленье. Счастлив, Кто его сполна изведал. И потому так жадно Он рисует.
...Ну, а сам решил другое: Да, как раз теперь священный Трибунал он нарисует. В тишине, в своей эрмите, Он изобразит монахов, Обожравшихся фрайлукос, Тех, что смотрят сладострастно Как в немыслимых мученьях Жертва дрыгает ногами На помосте.