В блеске вечера, вокруг пестрых палаток, под ударами ветра бурлят плечи, спины, платки и узлы. С боков их раздвигают трамваи, автомобили… Вой и хрип, звонки и понукания тонут в криках о продаже бензина, зубного порошка и пудры, валерьяновых капель, камфоры и обручального кольца…

— Часики… часики купите, гражданин…

— Покажь, у-у, скоко?

— Три.

— Не три, а то перетрешь… Лимон хочешь?

— Что вы? разве можно? давайте два, вечер уже: в больницу надо, к мужу… два…

— Полтора… больше ни-ни…

— Два… ведь, нельзя так. Последняя вещь… Ну, набавьте хоть двести пятьдесят, гражданин… Ну, давайте, давайте.

Холодные пальцы ловят шуршащие бумажки. В памяти всплывают слышанные на службе слова о барельефах Менье, а ноги семенят к палаткам, к лоткам. Минута — и барельефы опрокинуты: «Если тратить по 500.000 рублей, хватит на три дня».

Мелькают туши мяса, масляные квадраты, мешки сахара, окорока. Эх, Пимену бы всего вволю… А там весна… в лес его, на солнце…

— Граждане, гадает слепой… Слепой. Кому погадать? на счастье…

— Нитки, иголки, духи, мыло!..

— Примус, примус!..

— Дрожжи!

За усталым телом гонится сумрак и кутает в зябь. Переулки, площадь, улицы. Протянутые руки, бегущие огни автомобилей, шелка и рубища. Воротами висит полотнище с криком о голоде. А под ним кипит кашица голов.

В передней больницы захлестывает мрак. Ворчат служки, косится вызванная сиделка: пришла в неурочный час. Стыдясь, Феля дает им по бумажке и коридором мчится в холодную палату.