- Я уже не раз объясняла тебе, - сказала Робина, - что наш па литератор. Ему трудно помнить о всяких мелочах.

- Ну и мне трудно, - настаивала Вероника.

- Тебе кажется, что это трудно, - добродушно доказывала Робина. - Но если ты будешь стараться, у тебя получится. Ты станешь более внимательной. Когда я была маленькой, я тоже всегда все забывала и делала разные глупости.

- Хорошо, если бы мы все были литераторы, - высказалась Вероника.

- Были литераторами, - поправила Робина. - Но ты же понимаешь, что этого не может быть. И ты, и я, и Дик - мы всего лишь простые смертные. Мы должны стараться думать обо всем заранее и вести себя разумно. Другое дело, когда папа сердится и выходит из себя; то есть когда нам кажется, что он выходит из себя. Тут уж виноват его литературный темперамент. Он не может владеть собой.

- Разве, когда человек - литератор, он не может владеть собой? спросила Вероника.

- Большей частью, - отвечала Робина. - К литераторам нельзя подходить с обычной меркой.

Они не спеша направились в сад - было как раз время сбора клубники, и конца разговора я не слышал. Я заметил, что через несколько дней после этого разговора Вероника стала запираться в классной комнате с какой-то тетрадкой и что карандаши стали исчезать с моего стола. Один из них, самый любимый, я решил все же, если можно, отыскать. Какой-то инстинкт привел меня в святилище Вероники. Я застал ее там сосредоточенно сосущей мой карандаш. Она сообщила, что пишет пьеску.

- Ведь от отца к детям переходит кое-что, верно? - спросила она меня.

- Ты тоже можешь пользоваться моими вещами, - согласился я, - но нельзя ничего брать без спроса. Я постоянно твержу тебе об этом. К тому же, ты взяла мой любимый карандаш; я только им и могу писать.

- При чем тут карандаш? Я думала о том, перешел ко мне твой литературный темперамент или нет, - пояснила Вероника.